Неточные совпадения
У него был свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который почти никогда не учился, а больше страдал золотухой, все
детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет не у бабушки, а в чужом
доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка не испечет ему.
Хотя все сундуки были еще на ее руках и она не переставала рыться в них, перекладывать, развешивать, раскладывать, но ей недоставало шуму и суетливости барского, обитаемого господами, деревенского
дома, к которым она с
детства привыкла.
Жизнь эта открывалась религией, но религией, не имеющею ничего общего с тою, которую с
детства знала Кити и которая выражалась в обедне и всенощной во Вдовьем
Доме, где можно было встретить знакомых, и в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов; это была религия возвышенная, таинственная, связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств, в которую не только можно было верить, потому что так велено, но которую можно было любить.
С самого
детства не покидал он родительского
дома и под руководством своей матери, добрейшей, но совершенно тупоумной женщины, Василисы Васильевны, вырос баловнем и барчуком.
Думая об этом подвиге, совершить который у него не было ни дерзости, ни силы, Клим вспоминал, как он в
детстве неожиданно открыл в
доме комнату, где были хаотически свалены вещи, отжившие свой срок.
Посмотрев, как хлопотливо порхают в придорожном кустарнике овсянки, он в сотый раз подумал: с
детства,
дома и в школе, потом — в университете его начиняли массой ненужных, обременительных знаний, идей, потом он прочитал множество книг и вот не может найти себя в паутине насильно воспринятого чужого…
— Мне так хочется видеть
дом, где родился Антон, где прошло его
детство. Налить тебе кофе?
С интересом легкого удивления осматривалась она вокруг, как бы уже чужая этому
дому, так влитому в сознание с
детства, что, казалось, всегда носила его в себе, а теперь выглядевшему подобно родным местам, посещенным спустя ряд лет из круга жизни иной.
Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из
детства, из родительского
дома.
Из
дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого
детства его в
доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз.
Софья Ивановна была из «сироток», безродная с
детства, дочь какого-то темного дьякона, взросшая в богатом
доме своей благодетельницы, воспитательницы и мучительницы, знатной генеральши-старухи, вдовы генерала Ворохова.
Аграфена Петровна лет десять в разное время провела с матерью Нехлюдова за границей и имела вид и приемы барыни. Она жила в
доме Нехлюдовых с
детства и знала Дмитрия Ивановича еще Митенькой.
Какой эдем распахнулся ему в этом уголке, откуда его увезли в
детстве и где потом он гостил мальчиком иногда, в летние каникулы. Какие виды кругом — каждое окно в
доме было рамой своей особенной картины!
Около того времени, как тверская кузина уехала в Корчеву, умерла бабушка Ника, матери он лишился в первом
детстве. В их
доме была суета, и Зонненберг, которому нечего было делать, тоже хлопотал и представлял, что сбит с ног; он привел Ника с утра к нам и просил его на весь день оставить у нас. Ник был грустен, испуган; вероятно, он любил бабушку. Он так поэтически вспомнил ее потом...
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни, запятнанной крепостным состоянием, — смертью ты вышла на волю! И ты еще была несравненно счастливее других: в суровом плену княгининого
дома ты встретила друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ, явившийся в ее
детстве!
Путешествие и особенно отъезд из
дому мне всегда были трудны и я нервничал, несмотря на то, что с
детства я часто ездил за границу.
Потом старик вспомнил свою мать,
детство, сад и
дом на берегу реки.
Этот неожиданный приезд Кости Бахарева поразил Привалова; он почуял сразу что-то недоброе и тотчас же отправился в «Золотой якорь». Бахарев был
дома и встретил друга
детства с насмешливой холодностью.
Природа любит и ласкает таких людей: она вознаградит Птицына не тремя, а четырьмя
домами наверно, и именно за то, что он с самого
детства уже знал, что Ротшильдом никогда не будет.
Впрочем, почему же не ввести мне сына моего лучшего друга и товарища
детства в этот очаровательный семейный
дом?
Когда Герасим вошел в родительский
дом и, помолившись семейным иконам, оглянул с
детства знакомую избу, его сердце еще больше упало.
Действительность, представившаяся моим глазам, была поистине ужасна. Я с
детства привык к грубым формам помещичьего произвола, который выражался в нашем
доме в форме сквернословия, пощечин, зуботычин и т. д., привык до того, что они почти не трогали меня. Но до истязания у нас не доходило. Тут же я увидал картину такого возмутительного свойства, что на минуту остановился как вкопанный, не веря глазам своим.
Вотчинные права барина выступали и передо мною во всей их суровости. И в нашем
доме на протяжении десяти лет, от раннего
детства до выхода из гимназии, происходили случаи помещичьей карательной расправы. Троим дворовым «забрили лбы», один ходил с полгода в арестантской форме; помню и экзекуцию псаря на конюшне. Все эти наказания были, с господской точки зрения, «за дело»; но бесправие наказуемых и бесконтрольность карающей власти вставали перед нами достаточно ясно и заставляли нас тайно страдать.
Как уроженец Нижнего я с
детства наслушался тамошнего народного говора на"он"и в городе, от дворовых, мещан, купцов, и в деревне от мужиков. Но нижегородский говор отличается от костромского. Когда к нам в
дом летом приходили работники костромские (плотники из Галичского уезда, почему народ, в том числе и наши дворовые, всегда звали их"галки"), я прислушивался к их говору и любил болтать с ними.
Татьяна даже не хотела переселиться к нам в
дом и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей. В
детстве я видывал Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная темным платком, с желтой шалью на плечах, она становилась в толпе, возле окна, — ее строгий профиль четко вырезывался на прозрачном стекле, — и смиренно и важно молилась, кланяясь низко, по-старинному. Когда дядя увез меня, Асе было всего два года, а на девятом году она лишилась матери.
Я был однажды приглашен к одной старой девушке лет под пятьдесят, владетельнице небольшого
дома на Петербургской стороне; она жила в трех маленьких, низких комнатах, уставленных киотами с лампадками, вместе со своей подругой
детства, такою же желтою и худою, как она. Больная, на вид очень нервная и истеричная, жаловалась на сердцебиение и боли в груди; днем, часов около пяти, у нее являлось сильное стеснение дыхания и как будто затрудненное глотание.
— Случилось так, — продолжал я, — что вдруг, в одно прекрасное утро, явилась за мною друг моего
детства, Татьяна Павловна, которая всегда являлась в моей жизни внезапно, как на театре, и меня повезли в карете и привезли в один барский
дом, в пышную квартиру.
Скажут, глупо так жить: зачем не иметь отеля, открытого
дома, не собирать общества, не иметь влияния, не жениться? Но чем же станет тогда Ротшильд? Он станет как все. Вся прелесть «идеи» исчезнет, вся нравственная сила ее. Я еще в
детстве выучил наизусть монолог Скупого рыцаря у Пушкина; выше этого, по идее, Пушкин ничего не производил! Тех же мыслей я и теперь.
В саду, в поле,
дома его посещали воспоминания
детства и юности.
Впрочем, не хорошая практика, не родной город и не родительский
дом, с которыми связывали его столь дорогие для всех воспоминания раннего
детства, привлекали его в Т.
Дом ее отца, где он изредка, раз в год, мог видеть ее, где она провела свое
детство и юность, где все напоминало о ней, стал для него тем любимым, укромным уголком, где он отдыхал, витая в прошедшем, мечтая о будущем.
Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные, постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в
детстве, когда старшие уезжали из
дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?
Устроившая свидание горничная первая в паническом страхе убежала из сада и разбудила всех в
доме. Послышался шум и говор. Потеряв всякое самообладание при виде смертельно раненного друга
детства, думая о горе своей матери, когда она узнает о ее бесчестии и ужасной катастрофе, которой она была причиною, Марья Валерьяновна воскликнула...
На воспоминаниях своего
детства, когда он жил до поступления в корпус в
доме этой тетушки, Евгений Николаевич останавливался с особенными подробностями и удовольствием.
Только обязательная служба до известной степени выводила его из счастливого безмятежия. К ней он продолжал относиться с величайшим нетерпением и, отбывая повинность, выражался, что и он каждый день приносит свою долю вреда. Думаю, впрочем, что и это он говорил, не анализируя своих слов. Фраза эта, очевидно, была, так сказать, семейным преданием и запала в его душу с
детства в родном
доме, где все, начиная с отца и кончая деревенскими кузенами, кичились какою-то воображаемою независимостью.
— Это необходимо, батюшка!.. Я боюсь ее оставить здесь летом… В хозяйском
доме происходит нечто такое, что заставило меня не пускать ее к подруге
детства Надежде Корнильевне… Долго это делать нельзя, это может меня поссорить с моими хозяевами… Лучше удалить ее.
Владимир Андреевич припомнил свое
детство в Смоленске, в
доме родственников светлейшего. Он был воспитанником-приемышем. Кто были его родители — он не знал. Затем он был отправлен в Москву в университетскую гимназию, откуда вышел в военную службу в один из армейских полков и прямо отправился на театр войны с Турцией. Неожиданно, с месяц, с два тому назад, он был отозван из своего полка и переведен в гвардию с командировкою в Петербург, в распоряжение светлейшего князя, генерал-фельдмаршала.
«Нет, нет, не надо, что ты, сохрани господи: если я с ним хоть раз увижусь я убегу из
дому, я уж не пойду домой ни за что на свете!» Это в ней не разумная предосторожность говорит, — это страсть; и уж видно, что как она себя ни сдерживала, а страсть выше ее, выше всех ее предрассудков и страхов, выше всех внушений, слышанных ею с
детства.
Должно полагать, что родители мои были хорошие люди, но оставили меня сиротой еще в
детстве, и вырос я в
доме Николая Сергеича Ихменева, мелкопоместного помещика, который принял меня из жалости.
В господском
доме шел ужаснейший переполох по случаю приезда барина, который не бывал на заводах с раннего
детства.
Своенравное и балованное
дома дитя, она с
детства еще, без призора матери, привыкла совсем самостоятельно распоряжаться собою и потому не долго думала над проектом побега в Петербург.
Потом, в своей камере, когда ужас стал невыносим, Василий Каширин попробовал молиться. От всего того, чем под видом религии была окружена его юношеская жизнь в отцовском купеческом
доме, остался один противный, горький и раздражающий осадок, и веры не было. Но когда-то, быть может, в раннем еще
детстве, он услыхал три слова, и они поразили его трепетным волнением и потом на всю жизнь остались обвеянными тихой поэзией. Эти слова были: «Всех скорбящих радость».
Поместили нас в общественном
доме. В тот же вечер явились К. Карл, с Нонушкой и Мария Николаевна с Мишей. [К. Карл. — Кузьмина, воспитательница Нонушки — С. Н. Муравьевой; Мария Николаевна — Волконская, ее сын Миша — крестник Пущина, писавший ему в
детстве: «Милый Папа Ваня».] Объятия и пр., как ты можешь себе представить. Радостно было мне найти прежнее неизменное чувство доброй моей кумушки. Миша вырос и узнал меня совершенно — мальчишка хоть куда: смел, говорлив, весел.
— Вы не граф Свянторжецкий… Вы выдали себя мне вашим последним рассказом о ногте Тани… Вы Осип Лысенко, товарищ моего
детства, принятый как родной в
доме моей матери. Я давно уже, встречая вас, вспоминала, где я видела вас. Теперь меня точно осенило. И вот чем вы решили отплатить ей за гостеприимство… Идите, Осип Иванович, и доносите на меня кому угодно… Я повторяю, что сегодня же расскажу все дяде Сергею, а завтра доложу государыне.
Не сошлась она и с невесткой, с
детства привыкшей к придворному обхождению и воспитанной в
доме надменного Александра Львовича Нарышкина, выискивавшего себе невест между дочерьми владетельных немецких князей.
— Моя биография не совсем такая, какие вы до сих пор слушали. Я в
детстве жила в холе и в тепле. Родилась я в семье тех, кто сосал кровь из рабочих и жил в роскоши; щелкали на счетах, подсчитывали свои доходы и это называли работой. Такая жизнь была мне противна, я пятнадцати лет ушла из
дома и совершенно порвала с родителями…
Детство было длинное, скучное; отец обходился сурово и даже раза три наказывал ее розгами, а мать чем-то долго болела и умерла; прислуга была грязная, грубая, лицемерная; часто приходили в
дом попы и монахи, тоже грубые и лицемерные; они пили и закусывали и грубо льстили ее отцу, которого не любили.
Ираида Ивановна с мужем и не допускали мысли, что друг
детства их дочерей, нашедший себе пристанище из милости вместе со своей матерью в
доме их матери, Мотовиловой, мог претендовать на руку одной из их дочерей.
Великопостная служба, так знакомая еще с далекого
детства, в родительском
доме, торжественные молитвы, земные поклоны — все это расшевеливало в душе моей далекое-далекое минувшее, напоминало впечатления еще детских лет, и, помню, мне очень приятно было, когда, бывало, утром, по подмерзшей за ночь земле, нас водили под конвоем с заряженными ружьями в божий
дом.
Это была Капочка, подруга
детства княжны, дочь бедной дворянки, умершей, когда девочке было шесть лет, — отца она лишилась ранее, — нашедшая приют в
доме князя Ивана Андреевича как своего родственника, хотя и очень дальнего.